Как за четыре года войны изменилось российское информационное пространство, почему государственные заявления все чаще требуют независимой проверки и что происходит с обществом, когда неудобные вопросы становятся опасными.
Когда я только начинал заниматься журналистикой, мне казалось, что главное предназначение средств массовой информации заключается в том, чтобы рассказывать людям о происходящем вокруг них. Не убеждать читателя в правильности заранее сформулированной позиции, не оправдывать решения начальства, а находить факты, проверять их и помогать обществу понимать события.
Со временем я убедился, что между этим представлением о журналистике и реальной работой многих российских СМИ существует огромная дистанция.
В 2015 году, работая на радиоканале «Подольск», я подготовил материал о незаконном размещении и переработке отходов в промышленных зонах города. Мне хотелось рассказать о жалобах жителей, неприятных запахах, загрязнении окружающей среды и возможных нарушениях природоохранного законодательства. Казалось бы, совершенно обычная тема для местного журналиста, не имеющая прямого отношения к большой политике.
Однако сюжет не вышел в эфир. Руководство радиостанции отказалось его публиковать, и у меня возник серьезный конфликт с редакцией. Тогда я впервые столкнулся с ситуацией, когда общественная значимость информации оказалась менее важной, чем возможная реакция местной администрации.
Позднее я неоднократно вспоминал эту историю. Особенно после 24 февраля 2022 года, когда Россия начала полномасштабное вторжение в Украину, а российские государственные средства массовой информации практически сразу перешли на особый язык описания происходящего.
Вместо войны зрителю предлагали «специальную военную операцию». Вместо обсуждения политической ответственности за начало боевых действий следовали объяснения об исторической необходимости происходящего. Сообщения о военных успехах стали постоянной частью информационной повестки, тогда как сведения о потерях, разрушениях и судьбах мирного населения зачастую оставались за ее пределами.
Я не считаю, что каждое официальное сообщение обязательно содержит неправду. Это было бы слишком простым и столь же недостоверным объяснением. Государственные ведомства публикуют множество сведений, которые могут быть вполне точными. Но журналист не должен оценивать достоверность сообщения исключительно по статусу его автора.
Вопрос заключается в другом: насколько полную картину государство предлагает собственным гражданам и что происходит, когда независимые источники сообщают факты, противоречащие официальной версии?
За последние четыре года именно этот вопрос стал для меня одним из главных.
Как слова начинают заменять реальность
Любое государство использует политическую риторику для объяснения собственных решений. Это естественная часть публичного управления. Правительство стремится убедить общество в разумности своей политики, подчеркнуть достижения и представить сложные обстоятельства в наиболее понятной форме.
Однако между политической коммуникацией и пропагандой существует принципиальная разница.
Политическая коммуникация допускает спор. Пропаганда стремится сформировать определенное восприятие событий, нередко отбирая сведения таким образом, чтобы нежелательные вопросы вообще не возникали.
После начала войны российская официальная риторика строилась вокруг утверждений о необходимости защиты Донбасса, предотвращения угроз российской безопасности, противодействия НАТО и достижения целей, названных демилитаризацией и денацификацией Украины.
Эти аргументы многократно повторялись в выступлениях руководителей государства, телевизионных программах и информационных сообщениях.
Но повторение аргумента не делает его автоматически убедительным.
Я понимаю, что вопросы международной безопасности сложны и различные государства могут иметь противоречащие друг другу интересы. Российские власти вправе объяснять свою оценку таких угроз, а граждане вправе знакомиться с этой позицией.
Однако существует и международно-правовая сторона происходящего. В марте 2022 года Генеральная Ассамблея ООН подавляющим большинством голосов приняла резолюцию с требованием прекратить российское вторжение и вывести войска с территории Украины. Российское правительство отвергло подобную трактовку событий.
Общество должно иметь возможность ознакомиться с обеими позициями, узнать их аргументы и оценить фактические основания.
Но что происходит, если одна из этих позиций получает практически неограниченное присутствие на государственных телеканалах, а обсуждение другой может привести к уголовному преследованию?
Тогда информационное пространство перестает быть местом свободного обмена мнениями.
Особенно заметно это в использовании определенных слов.
Слово «освобождение» вызывает положительные ассоциации, хотя установление контроля над населенным пунктом в ходе боевых действий может сопровождаться разрушениями, гибелью людей и вынужденным переселением. Слово «перегруппировка» звучит иначе, чем «отступление», хотя в конкретной ситуации речь может идти об одном и том же военном результате. Выражение «высокоточный удар» описывает заявленные технические характеристики оружия, но само по себе ничего не говорит о фактических последствиях применения этого оружия.
Журналист обязан различать язык, используемый участниками вооруженного конфликта, и подтвержденное описание событий.
Иначе существует риск, что даже достоверные отдельные сообщения создадут у аудитории искаженную общую картину.
Что показывают документы, которые редко становятся основой телевизионных обсуждений
В январе 2026 года появились новые данные Организации Объединенных Наций о последствиях войны для мирного населения Украины.
12 января Мониторинговая миссия ООН по правам человека в Украине сообщила, что в течение 2025 года в результате связанных с конфликтом актов насилия погибли не менее 2 514 гражданских лиц, еще 12 142 получили ранения. Это подтвержденные миссией случаи, а не окончательная оценка всех возможных потерь.
Число погибших и раненых гражданских лиц оказалось на 31 процент выше, чем в 2024 году. Согласно наблюдениям миссии, 2025 год стал наиболее смертоносным для гражданского населения Украины со времени первого года полномасштабного вторжения.
В докладе отмечалось, что подавляющее большинство подтвержденных жертв приходилось на территорию, контролируемую украинским правительством, вследствие атак российских вооруженных сил.
Эти данные опубликованы международной организацией, имеющей собственную систему документирования и проверки сообщений.
Конечно, даже отчеты международных наблюдателей требуют внимательного изучения. Следует понимать, какие события удалось подтвердить, какие остались вне наблюдения и какие методы использовались при установлении обстоятельств.
Но сам факт существования подобной информации делает совершенно недостаточным обсуждение войны исключительно через сообщения об уничтоженной технике, военных объектах и изменениях линии фронта.
За каждой цифрой находится чья-то жизнь.
В декабре 2025 года, по данным той же миссии, в Украине погибли не менее 157 мирных жителей, еще 888 получили ранения. Продолжались атаки на энергетическую инфраструктуру, сопровождавшиеся длительными отключениями электричества и перебоями в снабжении населения.
В российских официальных сообщениях военные удары обычно объясняются необходимостью поражения объектов, используемых украинскими вооруженными силами и оборонной промышленностью. Российская сторона также заявляет, что не ставит целью намеренное поражение мирных жителей.
Эти заявления необходимо фиксировать и проверять. При этом повреждение гражданского объекта само по себе еще не дает полного ответа о юридической квалификации конкретной атаки. Международное гуманитарное право требует исследовать характер цели, ожидаемое военное преимущество, соразмерность возможного гражданского ущерба и меры предосторожности.
Но нельзя рассматривать военные сообщения в отрыве от фактических последствий ударов.
Если в результате атаки тысячи семей остаются без электричества и отопления, это является общественно значимой информацией независимо от того, как военное ведомство описало первоначальную цель.
Журналист не должен самостоятельно выносить уголовно-правовые решения вместо суда. Однако он обязан спрашивать, что именно произошло, кто пострадал и имеются ли независимые подтверждения официальных объяснений.
Для меня это особенно важно, потому что война касается не только военных и политиков. Ее последствия прежде всего отражаются на жизни обычных людей, многие из которых не имеют возможности повлиять на решения руководителей государств.
Почему сводка Министерства обороны не может быть единственным источником
В первые месяцы войны российские государственные телеканалы регулярно демонстрировали сообщения Министерства обороны о ходе боевых действий. Подобная практика продолжается и сегодня.
Я не вижу проблемы в том, что средства массовой информации публикуют заявления военного ведомства. Напротив, позиция одной из сторон конфликта представляет очевидный журналистский интерес.
Проблема появляется тогда, когда официальная сводка фактически становится окончательной версией произошедшего и не сопровождается независимой проверкой.
Представим обычное сообщение о ракетном ударе по объекту военной инфраструктуры. Военное ведомство может заявить об успешном поражении цели. Однако для полноценного понимания ситуации необходимы дополнительные сведения: действительно ли указанный объект использовался в военных целях, какие разрушения возникли рядом, имеются ли погибшие гражданские, проводилась ли независимая проверка результатов удара.
Порой установить все эти обстоятельства немедленно невозможно. Тогда журналист обязан прямо сообщить об ограниченности имеющихся данных.
Подобный подход применим не только к заявлениям российского командования. Сообщения украинских военных, заявления западных официальных лиц и публикации независимых организаций также требуют проверки.
Во время вооруженного конфликта стороны заинтересованы в сохранении военной тайны, поддержании боевого духа и формировании благоприятного представления о собственных действиях. Это создает повышенный риск ошибок, преувеличений и намеренного искажения информации.
Именно поэтому мне представляется опасной сама идея, что принадлежность сообщения к определенному политическому лагерю автоматически определяет его достоверность.
Я не хочу заменять доверие к одному государственному информационному источнику безусловным доверием к любому другому.
Мне необходимы доказательства.
Документы, спутниковые снимки, геолокация видеозаписей, свидетельства очевидцев, выводы независимых специалистов, фотографии с проверенным происхождением, сопоставление нескольких источников. Все это не гарантирует полного отсутствия ошибок, но дает возможность значительно уменьшить вероятность распространения недостоверных сведений.
Современная журналистика располагает такими инструментами. И было бы странно отказываться от них только потому, что результаты проверки могут оказаться неудобными для государства.
Информация о потерях и право общества знать цену войны
Есть вопрос, который российским гражданам чрезвычайно трудно обсуждать на основании полной и надежной информации. Это человеческие потери российской армии.
Государство не предоставляет регулярную исчерпывающую публичную статистику погибших военнослужащих, позволяющую независимо проследить динамику потерь за весь период войны.
Часть этой информации восстанавливают журналисты и волонтерские исследовательские группы, используя некрологи, сообщения родственников, публикации местных администраций, сведения с кладбищ и другие открытые источники.
Подобная работа имеет ограничения. Поименно подтвержденные смерти не равнозначны общему числу погибших. Некоторые сведения становятся известны с большой задержкой, другие могут вообще не попасть в открытые источники.
Но разве это основание не интересоваться судьбами погибших?
Мне кажется, наоборот. Чем сложнее получить точные данные, тем выше общественная значимость добросовестной работы по их установлению.
В официальной риторике много говорится о героизме и выполнении воинского долга. Однако уважение к военнослужащим должно проявляться не только в торжественных церемониях и награждениях.
Оно предполагает уважение к их семьям, заботу о раненых, прозрачность социальных обязательств и готовность государства объяснять обстоятельства решений, вследствие которых люди оказались на войне.
Это касается и тех, кто поддерживает действия российских властей, и тех, кто выступает против них.
Когда человек погибает, его политические убеждения уже не могут изменить судьбу оставшихся родственников. Родителям, супругам и детям необходимы не лозунги, а достоверные сведения, поддержка и возможность получить ответы на свои вопросы.
Мне непонятно, почему обсуждение потерь иногда воспринимается как попытка навредить армии или государству.
Разве знание о погибших делает общество менее патриотичным? Разве требование обеспечить достойную помощь раненым является проявлением нелояльности?
На мой взгляд, открытое обсуждение человеческой цены войны является неотъемлемой частью ответственности государства перед гражданами.
И чем дольше продолжаются боевые действия, тем более настойчиво должны звучать подобные вопросы.
Когда государство начинает преследовать за информацию
После начала вторжения в Украину российское законодательство было дополнено нормами, предусматривающими ответственность за распространение определенных сведений об использовании вооруженных сил и за действия, квалифицируемые как их дискредитация.
4 марта 2022 года была введена статья 207.3 Уголовного кодекса РФ. Она установила уголовную ответственность за публичное распространение под видом достоверных сообщений заведомо ложной информации об использовании российских вооруженных сил и о некоторых связанных с этим действиях государственных органов.
Российские власти обосновывали необходимость подобных ограничений борьбой с дезинформацией и защитой общественной безопасности.
Однако применение законодательства вызвало серьезную критику со стороны российских и международных правозащитных организаций. Их представители указывали на опасность использования уголовного преследования против мирных антивоенных высказываний и независимой журналистики.
В декабре 2025 года правозащитный проект «ОВД-Инфо» опубликовал обзор политических репрессий за прошедший год.
Авторы исследования отметили любопытное и одновременно тревожное противоречие. Количество новых уголовных преследований, которые проект относит к политически мотивированным, сократилось по сравнению с 2024 годом. Однако это не сопровождалось смягчением наказаний. Напротив, типичный срок лишения свободы по таким делам вырос по сравнению с довоенным периодом, а число обвинительных приговоров существенно увеличилось.
В декабрьском сообщении «ОВД-Инфо» указывалось, что медианный срок наказания увеличился с шести лет в 2021 году до восьми лет в 2025-м.
Конечно, выводы правозащитной организации необходимо рассматривать с учетом ее методологии. Понятие политически мотивированного преследования является оценочной категорией, и официальные государственные органы могут не соглашаться с подобной классификацией.
Но конкретные судебные решения, продолжительность назначенных наказаний и содержание уголовных обвинений существуют независимо от политических оценок.
Отдельный показатель положения российской журналистики содержится в международном Индексе свободы прессы организации «Репортеры без границ». По итогам рейтинга 2025 года Россия занимала 171-е место среди 180 стран.
Рейтинг, безусловно, не является судебным решением и не может заменить изучение национального законодательства. Но столь низкая позиция свидетельствует о том, насколько серьезно международные специалисты оценивают ограничения независимой журналистской деятельности в России.
Я хорошо понимаю, что правовое регулирование информации необходимо любому государству. Существуют сведения, распространение которых может причинить реальный вред, например раскрыть личные данные граждан, поставить под угрозу безопасность людей или нарушить законно охраняемую тайну.
Но законодательные ограничения должны быть определенными и соразмерными.
Если человек рискует оказаться под уголовным преследованием за мирное выражение отношения к войне, возникает вопрос о том, где заканчивается защита законных государственных интересов и начинается подавление политической дискуссии.
На этот вопрос невозможно ответить, просто повторяя официальные формулировки.
Необходимы независимый суд, состязательность сторон, прозрачность разбирательства и реальная возможность защиты.
Почему моя собственная история изменила отношение к официальным заявлениям
Для меня проблема достоверности государственных сообщений не ограничивается военной тематикой.
6 марта 2022 года я приехал в центр Москвы, намереваясь присоединиться к антивоенной акции. В районе Манежной площади меня задержали сотрудники полиции и Росгвардии.
Во время задержания, а затем в отделе полиции ко мне применяли силу. После освобождения мое самочувствие ухудшилось. На следующий день меня госпитализировали. В медицинских документах были зафиксированы пневмония, ушибы, гематомы и другие повреждения.
Я обратился за юридической помощью и попытался добиться проверки действий сотрудников полиции.
Однако официальная позиция оказалась иной. В ответе прокуратуры применение силы при задержании было признано соразмерным и законным, а мои заявления об избиении и унижении в отделе не нашли, по оценке проверяющих, объективного подтверждения.
Я не утверждаю, что любое решение государственных органов обязательно является ошибочным. В конкретном правовом споре существуют процедуры исследования доказательств и способы обжалования.
Но человек, который лично пережил определенные события, а затем прочитал их официальное описание, неизбежно начинает иначе относиться к государственным документам.
Между тем, что я помню, и тем, какие выводы сделали проверяющие органы, возникло существенное противоречие.
После этого мне стало особенно важно различать сам факт существования официального документа и достоверность всех содержащихся в нем выводов.
Документ подтверждает, что определенное ведомство изложило конкретную позицию. Но он не всегда окончательно разрешает спор о том, что произошло в действительности.
Именно этот опыт повлиял на мой взгляд на российские сообщения о войне.
Если в относительно небольшом деле о применении силы к одному задержанному могут возникать серьезные противоречия между свидетельством человека и выводами государственных органов, насколько внимательной должна быть проверка сообщений о событиях, в которых участвуют тысячи военнослужащих, используются сложные вооружения и гибнут мирные жители?
Разумеется, мой личный опыт не доказывает недостоверность других государственных сообщений.
Он объясняет, почему я больше не готов принимать официальные утверждения без самостоятельной проверки.
Почему пропаганда опасна не только ложью
Когда люди слышат слово «пропаганда», они обычно представляют откровенно ложное сообщение, придуманную историю или намеренно искаженный факт.
Но информационное воздействие может быть гораздо сложнее.
Иногда достаточно сообщить только часть достоверных сведений.
Можно рассказать об успешной военной операции и не упомянуть человеческие потери. Можно подробно обсуждать решения иностранных государств и почти не говорить о последствиях собственных политических действий. Можно приглашать в телевизионные студии только тех экспертов, которые придерживаются близких взглядов, создавая впечатление, будто серьезных аргументов с другой стороны не существует.
В таких случаях отдельные сообщения могут быть формально точными, но их совокупность формирует неполную картину.
Не менее существенную роль играет эмоциональная подача.
Если каждое событие объясняется через противостояние с внешними врагами, общество постепенно привыкает воспринимать критику правительства как часть враждебной деятельности. Когда политических оппонентов постоянно представляют угрозой национальной безопасности, их аргументы могут перестать оценивать по существу.
Мне кажется, это одна из самых серьезных опасностей для общественного доверия.
Люди начинают делиться не по тому, насколько хорошо они понимают происходящее, а по тому, к каким источникам информации испытывают эмоциональную привязанность.
Одни автоматически отвергают любое сообщение государственного телевидения. Другие столь же автоматически считают недостоверной любую публикацию независимых журналистов.
Но ни один из этих подходов не помогает приблизиться к истине.
Подлинная информационная самостоятельность требует гораздо большего интеллектуального усилия. Нужно быть готовым изменить собственное мнение, если появляются убедительные доказательства. Признавать, что политические единомышленники тоже могут ошибаться. Отделять журналистский факт от комментария и моральной оценки.
Я считаю, что именно такой подход сегодня необходим российскому обществу.
Без него даже окончание войны не приведет к восстановлению доверия между гражданами, государственными институтами и средствами массовой информации.
Какой журналистике я хотел бы доверять
Находясь в Соединенных Штатах, я продолжаю следить за российскими событиями и возвращаться к вопросу, который возник еще во время моей первой работы на радио.
Для кого существует журналистика?
Для руководителя редакции, который опасается недовольства чиновников? Для государственного ведомства, заинтересованного в благоприятном освещении собственных решений? Для политической организации, желающей убедить граждан в своей правоте?
Или для общества, которое должно иметь возможность самостоятельно оценивать происходящее?
Я убежден, что последняя задача является главной.
Это не означает, что журналист обязан отказаться от собственных убеждений. Я выступаю против войны России в Украине, и мне нет необходимости скрывать эту позицию. Но именно наличие убеждений делает для меня особенно важной профессиональную добросовестность.
Если я критикую российские власти за распространение непроверенных сведений, то сам обязан предъявлять высокие требования к достоверности собственных публикаций.
Если я требую расследования предполагаемых нарушений международного гуманитарного права, то должен признавать необходимость объективной проверки действий всех участников вооруженного конфликта.
Если я считаю недопустимым преследование людей за мирные политические взгляды, то должен уважать право других граждан выражать мнения, с которыми лично не согласен.
Для меня свобода слова не может существовать только для политических единомышленников.
Именно поэтому я не хотел бы, чтобы критика государственной пропаганды превратилась в создание новой системы столь же безусловных убеждений, только с противоположными лозунгами.
России необходима не замена одной обязательной версии событий другой. Ей необходима возможность свободно исследовать факты и обсуждать выводы.
Я не знаю, когда завершится война и какие решения будут приняты в последующие годы. Но уверен, что однажды российскому обществу придется вернуться ко многим вопросам, которые сегодня остаются без полного ответа.
Почему началась война? Можно ли было избежать ее? Какова действительная цена принятых решений? Что произошло с российской системой государственного управления? Почему независимые журналисты и обычные граждане сталкивались с преследованием за антивоенные высказывания? Какие институциональные изменения необходимы, чтобы подобные события не повторялись?
Ответить на эти вопросы невозможно без достоверной информации.
Четыре года назад я еще надеялся, что достаточно внимательно слушать официальные сообщения, сопоставлять отдельные заявления и пытаться понять логику государственных решений.
Сегодня я смотрю на это иначе.
Официальный статус источника больше не является для меня гарантией истинности сообщения. Авторитет должностного лица не заменяет доказательств, а повторение одной и той же версии событий не делает ее бесспорной.
Мое недоверие не означает, что я заранее считаю государство неправым во всем. Оно означает, что я больше не готов отказываться от проверки только потому, что информация исходит от власти.
Я хотел стать журналистом, чтобы рассказывать людям о том, что действительно происходит вокруг них.
И спустя годы, несмотря на переезд в другую страну, политические разногласия и собственный непростой опыт, считаю эту задачу неизменной.
Журналист не обязан соглашаться с государством. Не обязан соглашаться с оппозицией. Не обязан защищать чью-либо политическую репутацию.
Его обязанность заключается в том, чтобы добросовестно искать факты, проверять их и не скрывать от читателя существенные обстоятельства.
И если для этого приходится задавать неудобные вопросы, значит, эти вопросы должны быть заданы.
Иван Журавлев
Авторская колонка для KPUNews