Почему официальная картина происходящего в Украине все больше расходится с документальными свидетельствами, а вопросы о цене войны остаются одними из самых неудобных для российского государства.
В феврале 2022 года, когда российские войска пересекли границу Украины, я еще жил в России. Тогда мне казалось, что происходящее настолько очевидно и страшно, что общество непременно потребует от власти объяснений. Не телевизионных выступлений о внешних врагах, не лозунгов о защите национальных интересов, а простых человеческих ответов: почему началась война, сколько людей она унесет и какое будущее ожидает страну после ее окончания.
Прошло больше трех с половиной лет. Наступила осень 2025 года. Война продолжается, и теперь я наблюдаю за российскими событиями из Соединенных Штатов. За это время изменилось многое: линии фронта, международные отношения, государственные расходы, судьбы миллионов людей. Но одна особенность официального разговора о войне осталась практически неизменной. Российская власть продолжает объяснять гражданам, почему военные действия якобы необходимы, но гораздо менее охотно обсуждает их полную цену и ответственность за последствия.
Я не считаю, что на любой сложный вопрос существует один простой ответ. Война — это именно та тема, где журналисту необходимы осторожность, проверка информации и готовность признавать собственные ошибки. Но осторожность не должна превращаться в молчание, а патриотизм не может означать безусловное согласие с любым решением правительства.
Возможно, именно поэтому мне до сих пор трудно спокойно воспринимать выражение «специальная военная операция». За ним скрывается реальность, в которой люди гибнут, теряют близких, покидают свои дома, становятся инвалидами и вынуждены заново строить жизнь. Название, выбранное государством, не способно изменить сущность происходящего.
Когда объяснение войны становится бесконечным
У каждого правительства, начинающего или продолжающего военные действия, есть собственное объяснение их необходимости. Российское руководство с февраля 2022 года выстроило такое объяснение вокруг нескольких тезисов: защита населения Донбасса, необходимость обеспечения безопасности России, противодействие расширению НАТО и заявленные цели демилитаризации и денацификации Украины.
Со временем акценты менялись, но общая логика оставалась прежней: российским гражданам предлагается рассматривать войну как вынужденную реакцию на внешнюю угрозу, а не как политическое решение, за которое конкретные руководители должны нести ответственность.
В сентябре 2025 года Владимир Путин, выступая на саммите Шанхайской организации сотрудничества, вновь говорил о необходимости устранения первопричин украинского кризиса. В качестве таких причин он называл события 2014 года и стремление Запада вовлечь Украину в НАТО. По его словам, устойчивое урегулирование требует восстановления справедливого баланса безопасности.
Эта позиция была изложена в официальном сообщении ТАСС от 1 сентября 2025 года. И поскольку российский президент публично и последовательно придерживается такой версии причин конфликта, журналист обязан ее учитывать.
Но обязанность учитывать позицию власти совсем не означает обязанности принимать ее без проверки.
Есть принципиальная разница между опасениями государства за собственную безопасность и правом применять военную силу против соседней страны. В международных отношениях вопросы безопасности действительно сложны. Их нельзя сводить к нескольким лозунгам, а интересы сторон необходимо обсуждать. Однако наличие политических разногласий само по себе не дает государству неограниченного права начинать войну.
Еще 2 марта 2022 года Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, в которой осудила российское вторжение и потребовала полного вывода российских войск с международно признанной территории Украины. За резолюцию проголосовала 141 страна.
Москва не приняла такую оценку и продолжает отстаивать собственное понимание конфликта. Но международная позиция, выраженная в резолюции ООН, от этого не исчезает.
Мне кажется, за три с половиной года перед российским обществом так и не был поставлен главный вопрос: существует ли такая цель, ради достижения которой допустимо бесконечно увеличивать человеческие потери?
Допустим, руководство страны считает определенные условия безопасности принципиальными. Но где проходит граница между обеспечением безопасности и разрушением будущего собственного населения? Кто определяет предел допустимых жертв? Каким образом граждане могут повлиять на эти решения?
В демократическом обществе такие вопросы должны быть предметом постоянной публичной дискуссии. В России же сам разговор о правомерности войны давно стал источником опасности для тех, кто не согласен с официальной позицией.
И это приводит к следующей проблеме: когда власть ограничивает возможность спорить с ее аргументами, гражданам становится практически невозможно оценить эти аргументы самостоятельно.
Цена, которую нельзя измерить телевизионными сводками
В официальных сообщениях о боевых действиях регулярно появляются сведения об уничтоженной технике противника, занятых населенных пунктах и успешных операциях российских подразделений. Военная сводка по своему назначению описывает действия армии, а не всю человеческую сторону конфликта.
Но если подобная информация становится основой общественного представления о войне, у граждан неизбежно формируется неполная картина.
Можно ежедневно слышать о продвижении на несколько километров и почти ничего не знать о том, сколько людей погибло за это продвижение. Можно видеть торжественную церемонию награждения военнослужащих, но не получить ясного ответа о числе семей, потерявших сыновей и мужей. Можно слушать выступления о национальном единстве, не представляя, сколько человек вернутся домой с тяжелыми ранениями и как государство собирается помогать им в последующие десятилетия.
Особенно болезненный вопрос — реальные потери российской армии.
Российское государство не предоставляет обществу регулярной и полной публичной статистики погибших, позволяющей независимо оценивать развитие ситуации. Поэтому существенную часть этой работы выполняют журналисты и независимые исследователи.
3 октября 2025 года Русская служба Би-би-си совместно с «Медиазоной» и волонтерами сообщила, что по открытым источникам установлены имена 134 125 российских военных, погибших с начала полномасштабного вторжения.
Я специально обращаю внимание на формулировку: это не предполагаемое общее число погибших, а количество людей, смерть которых исследователям удалось подтвердить по доступным источникам. Реальные потери могут быть значительно выше. При этом подобные исследования имеют собственные ограничения, и журналист обязан объяснять их читателю.
Но даже если оставить в стороне оценку полного числа погибших, сама поименная работа заставляет взглянуть на войну иначе.
Сто тридцать четыре тысячи — это огромная цифра. Однако каждая запись в таком списке связана с конкретной биографией. Человек когда-то учился в школе, выбирал профессию, встречался с друзьями, строил планы, заботился о родителях. Возможно, он собирался жениться, хотел купить квартиру или просто мечтал вернуться домой.
Семьи этих людей вправе знать, при каких обстоятельствах погибли их близкие, почему они оказались на войне и можно ли было предотвратить их смерть.
Вопрос о потерях не должен восприниматься как проявление нелояльности к стране. Напротив, требование достоверной информации о погибших является проявлением уважения к их памяти.
Мне трудно представить более странную форму патриотизма, чем убеждение, будто любовь к России требует не интересоваться судьбой российских граждан.
Я понимаю необходимость защиты определенных военных сведений во время боевых действий. Ни одна армия не обязана публиковать информацию, которая непосредственно поставит под угрозу ее военнослужащих. Но между разумной секретностью и отсутствием полноценной общественной отчетности существует огромная дистанция.
Общество имеет право знать человеческую цену принимаемых от его имени решений. И этот вопрос не теряет значения от того, на чьей стороне политические симпатии конкретного гражданина.
Украинские мирные жители, которых невозможно вычеркнуть из статистики
Есть еще одна часть реальности, которая особенно плохо вписывается в торжественные рассказы о военных успехах. Это судьбы гражданских жителей Украины.
В российской официальной риторике подчеркивается, что удары направлены по военным объектам и инфраструктуре, используемой противником. Военные ведомства публикуют собственные версии событий, а сообщения о гибели гражданских нередко сопровождаются спорами об обстоятельствах атак и ответственности за них.
Разумеется, в условиях войны каждый конкретный эпизод требует расследования. Нельзя автоматически считать достоверным любое сообщение только потому, что оно соответствует нашим политическим убеждениям. Но нельзя и игнорировать независимые наблюдения международных организаций.
10 октября 2025 года Мониторинговая миссия ООН по правам человека в Украине опубликовала очередной доклад о жертвах среди гражданского населения.
По подтвержденным миссией данным, только за сентябрь погибли как минимум 214 мирных жителей Украины, еще 916 получили ранения. Значительная часть пострадавших находилась в прифронтовых районах. Одновременно российские дальнобойные ракетные и беспилотные удары продолжали создавать угрозу населению крупных украинских городов.
Это данные международной структуры, которая занимается документированием последствий войны, а не предвыборной кампанией какого-либо политика. Ее выводы можно и нужно анализировать критически, но отвергать их без рассмотрения только из-за неудобного содержания было бы безответственно.
Когда я читаю подобные отчеты, мне трудно понять, как можно обсуждать территориальные приобретения, полностью отделяя их от судеб людей, которые живут на этих территориях.
Что означает безопасность для пожилого человека, у которого разрушен дом? Что означает освобождение для семьи, вынужденной покинуть свой город? Какое значение имеют политические заявления о будущем региона, если его жители лишились нормальной жизни?
Мне часто хочется спросить сторонников официальной версии войны: каким образом интересы этих людей учитываются при принятии решений?
Я не утверждаю, что ответственность за все нарушения международного гуманитарного права можно установить без тщательных расследований. Правила защиты гражданского населения обязательны для каждой воюющей стороны. Нападения на мирных жителей недопустимы независимо от того, кто их совершает.
Но именно поэтому российские власти, заявляющие о защите гражданского населения, должны быть особенно заинтересованы в независимой проверке сообщений о гибели мирных жителей вследствие действий российских вооруженных сил.
Убедительная позиция государства строится не на запрете неудобных вопросов, а на способности представить проверяемые ответы.
Сколько стоит война российскому будущему
Человеческие потери невозможно перевести в рубли. Однако финансовая цена войны тоже требует открытого разговора.
Согласно исследованию Стокгольмского международного института исследования проблем мира — SIPRI, опубликованному весной 2025 года, расходы российского федерального бюджета по разделу «Национальная оборона» на 2025 год были предусмотрены на уровне почти 13,5 триллиона рублей.
За подобной суммой трудно увидеть реальные жизненные решения. Триллионы кажутся абстрактными, пока не возникает простой вопрос: что еще государство могло бы сделать с такими ресурсами?
России необходимы современные больницы, доступная медицинская помощь, качественное образование, развитие регионов, поддержка семей, достойные условия жизни пожилых людей. Эти потребности не исчезают во время войны.
Я не собираюсь утверждать, будто все оборонные расходы можно просто перенаправить на социальные программы. У государства всегда существуют обязательства в сфере безопасности, а производство вооружений связано с рабочими местами и целыми отраслями экономики. Но чрезвычайный рост расходов на оборону неизбежно требует объяснения долгосрочных бюджетных последствий.
Важно обсуждать не только текущий размер расходов, но и то, как военные решения повлияют на будущие поколения.
Кто будет оплачивать восстановление жизни раненых? Какие средства понадобятся для помощи семьям погибших? Как долго экономика сможет поддерживать столь высокий уровень военных затрат? Как изменятся возможности региональных бюджетов, если значительная доля государственных ресурсов продолжит направляться на оборону?
Это не антироссийские вопросы. Они касаются благополучия самих российских граждан.
Я вырос в Подольске и хорошо знаю, насколько повседневные проблемы обычного города далеки от грандиозных геополитических выступлений. Людей волнуют качество медицинской помощи, состояние дорог, работа коммунальных служб, возможность получить достойную зарплату и обеспечить будущее детей.
Военная политика не отменяет этих забот. Более того, именно в период крупных государственных расходов требование публичной отчетности должно становиться строже, а не слабее.
Почему вопрос о войне стал вопросом личной безопасности
Мне непросто рассуждать о свободе публичного обсуждения войны исключительно как о теоретической проблеме.
6 марта 2022 года я приехал в центр Москвы, намереваясь выразить свое несогласие с начавшимися военными действиями. Я оказался среди задержанных на антивоенной акции. Во время задержания, а затем в отделе полиции ко мне применяли силу. После освобождения мое состояние ухудшилось, и на следующий день меня госпитализировали.
Позднее я обращался за юридической помощью и пытался добиться проверки действий сотрудников полиции. Мое обращение не привело к привлечению сотрудников к ответственности. В официальном ответе прокуратуры применение силы при задержании было признано законным, а мои заявления об избиении в отделе не нашли, по ее оценке, объективного подтверждения.
Я рассказываю об этом не для того, чтобы поставить собственную историю в один ряд с трагедиями людей, потерявших близких на фронте или оказавшихся под обстрелами. Мой опыт несопоставим с их потерями.
Но он объясняет, почему для меня свобода говорить о войне перестала быть отвлеченным понятием.
Когда гражданин знает, что мирное публичное выражение несогласия может закончиться задержанием, штрафом или уголовным преследованием, он начинает оценивать не только содержание своих слов, но и возможные последствия каждого высказывания.
Этот страх постепенно меняет общество.
Сначала человек перестает обсуждать политику с коллегами. Потом избегает высказываний в социальных сетях. Затем перестает задавать вопросы даже в кругу знакомых. Со временем молчание становится привычкой, а привычка воспринимается как общественное согласие.
Однако молчание и согласие — не одно и то же.
Международные правозащитные организации неоднократно обращали внимание на применение российского законодательства против антивоенных высказываний. В опубликованном в августе 2025 года обзоре Human Rights Watch приводятся многочисленные примеры уголовного преследования за мирное выражение несогласия с войной и сообщается об ограничении доступа к независимой информации.
Можно по-разному относиться к конкретным правозащитным организациям. Можно спорить с их политическими выводами и методологией. Но факты конкретных судебных процессов заслуживают изучения независимо от отношения к авторам докладов.
В обществе, где за критическое высказывание человек рискует свободой, невозможно измерить реальный уровень поддержки государственной политики только по публичному отсутствию возражений.
Человек, который молчит из страха, не становится сторонником войны.
Можно ли считать военные успехи доказательством политической правоты?
Этот вопрос кажется мне одним из наиболее важных.
Предположим, армия достигла определенного успеха на фронте. Занят населенный пункт, уничтожен военный объект, противник отступил с определенной территории. С военной точки зрения это может иметь значение. Но означает ли такой результат, что первоначальное политическое решение о начале войны было правильным?
На мой взгляд, это совершенно разные вопросы.
Военная эффективность не подменяет собой законность и политическую обоснованность применения силы. Государство может располагать мощной армией и при этом принимать решения, последствия которых оказываются разрушительными для его собственного будущего.
Именно поэтому независимая журналистика должна интересоваться не только ходом боевых действий, но и их целями, ценой, результатами и возможностями дипломатического урегулирования.
Я не считаю, что стремление к миру означает необходимость игнорировать вопросы безопасности. Мирное соглашение должно учитывать реальные угрозы, права населения, международные обязательства и механизмы исполнения достигнутых договоренностей.
Но ни одна дипломатическая сложность не освобождает политических руководителей от обязанности объяснять собственным гражданам, почему продолжение войны предпочтительнее поиска других решений.
На четвертый год полномасштабного вторжения этот вопрос звучит особенно остро.
Если война объяснялась необходимостью обеспечить безопасность, граждане вправе спросить, стала ли страна безопаснее. Если ее обосновывали защитой людей, необходимо оценивать, насколько улучшилось положение этих людей. Если целью называлось достижение долгосрочной стабильности, следует объяснить, насколько продолжение военных действий приближает такую стабильность.
Ответы должны опираться на измеримые результаты, а не только на повторение первоначальных лозунгов.
Журналистика не должна становиться продолжением военной сводки
За годы, прошедшие после моего первого знакомства с журналистикой, я пришел к убеждению, что одной из самых опасных профессиональных ошибок является подмена журналистского вопроса готовым политическим ответом.
Журналист может иметь собственную позицию. Он может осуждать войну, критиковать правительство или поддерживать определенные политические решения. Но наличие убеждений не освобождает его от обязанности проверять факты.
Я выступаю против российского вторжения в Украину. Эта позиция для меня принципиальна. Тем не менее я считаю необходимым внимательно изучать не только сообщения украинских и западных источников, но и официальные заявления российских органов власти.
Если российское Министерство обороны сообщает об определенном военном событии, журналист обязан точно передать содержание такого сообщения и по возможности проверить его. Если международные наблюдатели представляют противоречащие сведения, необходимо изучить их методологию. Если существуют существенные пробелы в доказательствах, надо прямо сказать читателю, что обстоятельства остаются неустановленными.
Такой подход не означает равного доверия ко всем источникам. Достоверность определяется доказательствами, а не количеством представленных политических позиций.
Мне кажется особенно важным помнить об этом сегодня, когда информационное пространство переполнено эмоциональными заявлениями, фотографиями без установленного происхождения, отрывками видеозаписей и категоричными комментариями людей, которые никогда не находились на месте описываемых событий.
Война создает огромный спрос на простые объяснения. Но задача журналиста заключается не в том, чтобы удовлетворять этот спрос любой ценой.
Читателю нужны не самые удобные выводы, а наиболее достоверная картина реальности, которую позволяют восстановить доступные сведения.
И если эта картина оказывается неприятной для государства, проблема не обязательно заключается в журналисте.
Россия после войны начинается с вопросов, которые мы задаем сегодня
Я не знаю, когда завершится война. Не знаю, какие решения примут руководители России и Украины, какие условия станут основой будущих переговоров и сколько времени понадобится для преодоления последствий вооруженного конфликта.
Но я убежден, что однажды российскому обществу придется серьезно обсудить события этих лет.
Придется говорить о погибших, не скрывая их за обезличенными формулировками. О раненых, которые будут нуждаться в помощи еще долгие годы. О семьях, потерявших близких. О миллионах украинцев, для которых российское вторжение стало причиной разрушения привычной жизни. О государственных расходах, политических решениях и ответственности должностных лиц.
Придется обсуждать и судьбы тех россиян, которые выступали против войны, столкнулись с преследованием или были вынуждены покинуть страну.
Я понимаю, что общество не обязано одинаково оценивать все эти события. В России живут миллионы людей с разными убеждениями, жизненным опытом и представлениями о будущем. Право на политическое несогласие должно принадлежать каждому из них.
Но для осмысленного разговора необходимо хотя бы одно общее условие: возможность пользоваться проверяемыми фактами и задавать вопросы без страха.
Моя страна остается для меня родиной независимо от того, где я живу. Я помню Подольск, свою школу, первые попытки заниматься журналистикой, друзей и семью. Именно поэтому мне небезразлично, что происходит с Россией.
Любовь к родине не означает обязанности оправдывать решения власти. Она не требует закрывать глаза на человеческие страдания и отказываться от права на собственное мнение.
На четвертый год войны российским гражданам продолжают рассказывать об угрозах, целях, военных достижениях и исторической необходимости происходящего. Некоторые из этих заявлений заслуживают серьезного рассмотрения, другие — критической проверки.
Но рядом с ними должны звучать и вопросы, на которые государству значительно труднее отвечать.
Сколько людей уже погибло? Сколько еще может погибнуть? Что война сделала с российским обществом? Какие последствия останутся для Украины? Сколько ресурсов потребует восстановление разрушенного? Где проходит граница политической ответственности? И главное — существуют ли решения, способные остановить дальнейшие человеческие потери?
Ответы на эти вопросы не являются собственностью правительства, армии или какого-либо политического движения.
Они принадлежат обществу.
И пока государство предпочитает говорить преимущественно о необходимости продолжать войну, обязанность независимой журналистики — продолжать спрашивать о ее цене.
Иван Журавлев
Авторская колонка для KPUNews