15 марта 2022 года московский муниципальный депутат Алексей Горинов говорил на заседании совета о войне и гибели украинских детей. 8 июля Мещанский районный суд Москвы назначил ему семь лет лишения свободы по статье 207.3 Уголовного кодекса — за распространение «заведомо ложной информации» о российских вооруженных силах. Amnesty International назвала приговор расправой за выражение мнения и потребовала его освобождения. Между публичной речью и многолетним сроком прошло меньше четырех месяцев.
В этой истории особенно заметно, как меняется значение привычного гражданского действия. Депутат выступает перед коллегами по вопросу, который считает общественно важным. Его слова можно оспорить, проверить, подвергнуть политической критике. Уголовное преследование переводит разговор в другую плоскость: человеку приходится защищать уже собственную свободу. Содержание сказанного отступает перед угрозой, которую теперь несет сам факт выступления.
Другой известный случай связан с Александрой Скочиленко. В марте 2022 года петербургская художница заменила ценники в супермаркете небольшими записками с информацией о войне. 16 ноября 2023 года ее приговорили к семи годам лишения свободы по той же статье о «заведомо ложной информации». К моменту вынесения приговора она провела под стражей более девятнадцати месяцев. Amnesty International сообщала об ухудшении ее здоровья и требовала освобождения.
Совет депутатов и продуктовый магазин едва ли можно представить частями одной политической сцены. У выступающего на заседании есть официальный статус; у человека, оставляющего записку между товарами, — небольшой лист бумаги. Эти истории сближает масштаб последствий. Государственная реакция позволяет увидеть, насколько опасной для самой власти оказывается возможность повседневного несогласия, даже когда оно не связано с большой аудиторией или влиятельной организацией.
Чтобы понять устройство такого преследования, необходимо различать правовые нормы. Статья 207.3, введенная законом от 4 марта 2022 года, предусматривает ответственность за публичное распространение под видом достоверных сообщений заведомо ложной информации, в частности об использовании вооруженных сил. Предварительный административный штраф для обвинения по этой статье не требуется. У нее несколько частей с разными условиями и санкциями; максимальные пятнадцать лет предусмотрены при тяжких последствиях, а не для любого обвинения.
«Дискредитация» устроена иначе. Публичные действия, которые власти относят к этой категории, при отсутствии признаков преступления могут подпадать под статью 20.3.3 Кодекса об административных правонарушениях. Для первой части уголовной статьи 280.3 имеет значение повторное деяние после привлечения к административной ответственности за аналогичное действие в течение одного года. Поэтому распространенное объяснение «сначала штраф, потом уголовное дело» описывает лишь один из механизмов. Оно не объясняет преследование по статье 207.3.
Это различие существенно и для журналистского рассказа. Номер статьи, ее часть и содержание обвинения позволяют понять, что именно государство вменяет человеку. Само наличие уголовного дела еще не подтверждает справедливость обвинения. Но и общий ярлык «антивоенное дело» не заменяет внимательного чтения документов. За похожими заголовками могут стоять разные высказывания, обстоятельства и решения суда.
Особенно важен вопрос о том, как устанавливается ложность информации. По наблюдениям ОВД-Инфо, следствие и суд обычно обосновывают ее отсутствием подтверждения со стороны Министерства обороны. Такая практика ограничивает независимую проверку: участник обсуждаемых событий становится главным источником допустимого описания этих событий.
Для журналиста это создает профессиональное противоречие. Работа с военной темой требует проверки сведений, сопоставления свидетельств, ясного обозначения того, что установлено, а что остается неподтвержденным. Добросовестная редакция исправляет ошибки и объясняет происхождение информации. Когда на первый план выходит требование совпадать с официальным сообщением, даже тщательная проверка источников не решает главной проблемы: самостоятельное описание происходящего само оказывается под подозрением.
Масштаб преследования выходит за пределы самых известных историй. По данным ОВД-Инфо на 17 февраля 2025 года, проекту было известно о 1185 людях, подвергшихся уголовному преследованию за антивоенные высказывания или действия с начала полномасштабного вторжения. Это данные правозащитного мониторинга, а не государственная судебная статистика. Они включают разные стадии производства и не означают, что каждый из этих людей был осужден или находился в заключении.
В том же докладе ОВД-Инфо указывает, что наибольшая доля антивоенных уголовных дел связана с высказываниями в интернете. Среди дел, начатых в 2024 году и имевших установленную дату публикации, большинство касалось материалов предыдущих лет. У публичного высказывания появляется отложенный риск. Человек мог давно сменить работу, переехать или перестать вести страницу, а содержание старой записи продолжает влиять на его жизнь.
В такой обстановке молчание нельзя уверенно читать как согласие. Открытая дискуссия предполагает, что участник может высказаться и затем продолжить обычную жизнь. Когда цена выступления включает возможность многолетнего заключения, состав видимых собеседников меняется. В публичном пространстве легче остаются те, чья позиция совпадает с разрешенной, и те, кто по каким-либо причинам готов принять риск. Суждение о настроениях остальных требует значительно большей осторожности.
Уголовное преследование затрагивает и людей, которые сами ничего не публиковали. Семья обвиняемого живет по новому расписанию: встречи с адвокатом, поиск денег, ожидание заседаний и новостей. Даже без подробностей конкретной истории ясно, что годы лишения свободы меняют жизнь близких. За сухой строкой о мере наказания остаются отношения, которые приходится поддерживать через ограничения и расстояние, а также повседневные обязанности, которые кто-то другой теперь берет на себя.
22 сентября 2025 года специальный докладчик ООН по положению в области прав человека в России Мариана Кацарова на пресс-конференции в Женеве говорила об усилении репрессий и использовании положений о национальной безопасности для подавления несогласия. Она отдельно упоминала преследование журналистов и обычных граждан за антивоенные высказывания, включая комментарии в интернете. Это оценка независимого эксперта ООН. Она помогает рассматривать отдельные дела в более широком контексте, сохраняя необходимость проверять обстоятельства каждого из них.
Международный стандарт свободы выражения дает другую точку отсчета. В Общем комментарии № 34 Комитет ООН по правам человека разъясняет: ограничения должны отвечать требованиям законности, необходимости и соразмерности. Публичные должностные лица, включая руководителей государства, могут быть объектом критики и политического противодействия. Комитет также указывает, что государства не должны запрещать критику таких институтов, как армия или администрация. Само неудобство сказанного для власти не дает достаточного основания для наказания.
Этот стандарт предполагает ответственность за конкретный вред и тщательное обоснование любого ограничения. Он оставляет место для спора о фактах, опровержений и профессиональной проверки. Именно возможность такого спора позволяет обществу обнаруживать ошибки и злоупотребления. Во время войны, когда последствия государственных решений особенно тяжелы, потребность в проверяемой информации возрастает вместе с трудностью ее получения.
Свобода публичной речи требует от самого автора аккуратности. Убежденность в неправоте войны не превращает любой слух в достоверную новость. Важно отделять установленное событие от предположения, давать читателю возможность проверить источник и сохранять контекст чужих слов. Эти требования служат прежде всего аудитории. Они позволяют говорить о войне серьезно и защищают разговор от той произвольности, которая возникает, когда оценка подменяет доказательство.
История Скочиленко получила продолжение за пределами российской тюрьмы. 1 августа 2024 года она вышла на свободу в результате международного обмена. В интервью, опубликованном Human Rights House Foundation 11 февраля 2025 года, художница рассказывала, что продолжает говорить о российских политических заключенных и условиях содержания. Она связывала эту работу со своим опытом заключения; к моменту интервью она жила в эмиграции.
Освобождение меняет дальнейшую жизнь человека, но не возвращает ему месяцы под стражей и не стирает опыт приговора. Для тех, кто продолжает говорить после такого опыта, публичное высказывание получает дополнительную задачу: сохранить подробности, которые иначе останутся внутри следственных документов и тюремных стен. В этом смысле свидетельство бывшего заключенного важно и для понимания прошлого, и для разговора о том, какие решения принимаются сейчас.
Рассказ об антивоенном преследовании становится убедительнее, когда сохраняет различия. Проверенная публикация, судебное решение и свидетельство участника дают разную информацию. Правозащитная оценка помогает объяснить значение дела, но не заменяет его хронологию. Так можно увидеть человека за формулировкой обвинения, не упрощая обстоятельства его истории. Точность здесь — часть уважения к тем, чья свобода зависит от того, как их слова были прочитаны и изложены другими.
Когда критика войны становится уголовным делом, общество теряет возможность спокойно обсуждать решения, от которых зависит человеческая жизнь. Семилетний срок за речь или несколько записок сообщает об этой потере на языке, понятном каждому. Сохранить сам разговор можно только продолжая внимательно читать, проверять и называть происходящее. И помнить, что право возражать государству принадлежит человеку до того, как государство согласится с его возражением.