Русская речь на антивоенной акции в Калифорнии ставит перед ее участниками непростой вопрос: как говорить о стране, которую они покинули, когда от ее имени продолжается война. В Лос-Анджелесе ответ складывается из публичных выступлений, памяти о политических заключенных и сотрудничества с украинским сообществом.
3 июня 2023 года в Санта-Монике состоялась акция россиян, выступающих против войны в Украине. Фотограф Дэвид Макнью запечатлел ее для Getty Images. Собрание было связано и с днем рождения Алексея Навального, который тогда находился в российской колонии. В этой встрече сошлись две темы, к которым эмигрантская оппозиция возвращается до сих пор: война и судьба людей, сопротивлявшихся российской власти.
К октябрю 2025 года у этих тем появилась тяжелая календарная близость. Почти четыре года прошло с начала полномасштабного вторжения России в Украину, почти два года — со смерти Навального. Для людей, продолжающих выступать против войны за рубежом, годовщины означают еще и проверку собственной выдержки. Первое потрясение давно позади. Чтобы снова собраться и говорить, приходится преодолевать усталость, разочарование и соблазн отложить все российское до лучших времен.
Лос-Анджелес плохо приспособлен к случайным встречам. Здесь даже общение с друзьями нередко требует отдельной поездки и согласованного времени. Поэтому публичное собрание приобретает особую ценность: на несколько часов люди, живущие в разных районах и занятые разными делами, оказываются рядом. Политическое убеждение, которое большую часть недели существует в переписке или в одиночном чтении новостей, становится видимым.
При этом словосочетание «русскоязычное сообщество» легко вводит в заблуждение. Общий язык не сообщает, где человек родился, какое у него гражданство и что он думает о войне. На русском говорят выходцы из Украины, России и других стран бывшего СССР. Даже российский паспорт не позволяет автоматически определить политическую позицию его владельца. Рассматривать всех этих людей как единый лагерь удобно для пропаганды и неудобно для понимания того, что происходит в действительности.
Видимость антивоенных участников столь же мало дает право судить о настроениях всей эмиграции. У митинга нет свойств социологического опроса. На него приходят люди, которые уже приняли решение заявить о себе публично; те, кто остается дома, не образуют единой группы. Их молчание может означать безразличие, несогласие, страх или просто обстоятельства, о которых постороннему ничего не известно.
Но у публичного выступления есть вполне определенный смысл. Россиянин, осуждающий вторжение, обозначает свою позицию в ситуации, когда российское государство говорит от имени страны и ее граждан. Он принимает на себя необходимость объяснять, что принадлежность к России не дает государству права распоряжаться его убеждениями. За границей это объяснение адресовано одновременно американским соседям, украинцам и людям, оставшимся в России.
После смерти Навального 16 февраля 2024 года памятные акции прошли в разных городах США, включая Лос-Анджелес. Об этом сообщало American Community Media со ссылкой на Slavic Sacramento. Событие, случившееся в российской колонии, стало поводом для собраний далеко от России. Дистанция не освобождала участников от переживания утраты; она позволяла выражать его публично.
Тогда же Amnesty International, ссылаясь на сведения ОВД-Инфо, сообщала как минимум о 387 задержанных в 39 российских городах на мероприятиях памяти Навального. Организация описывала преследование людей, приходивших почтить его память, и требовала освобождения задержанных за мирное выражение своей позиции. Разница между возможностью собраться в Калифорнии и последствиями такого же жеста в России была видна без сложных политических объяснений.
Эта разница не обязательно переживается как облегчение. Возможность открыто высказаться ставит новый вопрос: что делать со свободой, которая появилась после отъезда. Для человека, чьи близкие остались в России, публикация фотографии с акции может означать больше, чем запись о прошедшем выходном. Сам факт узнаваемости лица заставляет задуматься о том, кто еще увидит снимок. Нельзя оценить конкретный риск по одной фотографии, но нельзя и требовать от каждого участника одинаковой готовности к публичности.
Именно поэтому организаторам и журналистам следует внимательнее относиться к согласию на съемку и раскрытие личных обстоятельств. Публичная акция не превращает биографию каждого присутствующего в общедоступный материал. Поддержать протест можно, не желая обсуждать свою иммиграционную историю, фамилии родственников или подробности отъезда. Уважение к этим границам помогает сохранить доверие внутри сообщества.
В феврале 2025 года Associated Press опубликовало разговор с живущим в Лос-Анджелесе Олегом Ивановым, который уехал из России после начала вторжения. Он говорил о смерти Навального как об утрате надежды и связывал с ним возможность объединения людей, желающих перемен. Это свидетельство одного человека, а не голос всей эмиграции. Но оно позволяет увидеть за словом «оппозиция» личную потерю и ожидание, с которым приходится жить дальше.
Политическая память может объединять, не обеспечивая согласия по всем остальным вопросам. Люди способны вместе осуждать войну и спорить о санкциях, ответственности российского общества или способах будущих перемен. Требовать полного единомыслия от антивоенного сообщества означало бы переносить в него ту же привычку к обязательной лояльности, против которой оно выступает. Граница проходит там, где спор начинают оправдывать насилием или использовать для унижения тех, кто пострадал от войны.
Особенно осторожного разговора требует участие россиян в поддержке Украины. Здесь недостаточно представить собственный отъезд как доказательство того, что все моральные вопросы уже решены. Для украинского собеседника война может означать разрушенный дом, погибшего родственника или необходимость каждый день узнавать, жива ли семья. Рассказ российского эмигранта о его трудностях не должен вытеснять эту реальность.
В Южной Калифорнии существуют конкретные формы такой солидарности. Annenberg Media описало митинг у мэрии Санта-Моники в феврале 2025 года, организованный Stand with Ukraine Foundation к третьей годовщине войны. После собрания участники прошли к пирсу с большим украинским флагом. Репортаж рассказывал также о работе GoUkraina и помощи тяжело раненному украинскому военнослужащему Илье Чорненькому, получившему лечение в Калифорнии.
Само наличие этих инициатив не позволяет приписывать всем их участникам одинаковые взгляды или гражданство. Оно показывает другое: у публичной солидарности есть продолжение в работе с конкретными людьми. Речь на митинге заканчивается, а потребность в лечении и поддержке остается. Участие в этой работе дает антивоенной позиции практическое содержание.
Для русскоязычного журналиста такой материал требует выбора оптики. Можно построить рассказ вокруг эмоциональных плакатов и громких заявлений. Можно спросить, что происходит после мероприятия, кто продолжает помогать и как проверяются сведения, которые передают читателям. Второй путь труднее. Он требует возвращаться к собеседникам, уточнять детали и принимать, что собранный материал иногда не подтверждает первоначальную красивую версию.
Есть и профессиональная граница, которую особенно легко потерять в политическом изгнании. Журналист вправе иметь убеждения и выражать их. Читатель при этом должен понимать, где автор сообщает проверенные сведения, где пересказывает позицию участника и где предлагает собственную оценку. Сочувствие пострадавшим не освобождает от проверки фактов. Ошибка в имени или обстоятельствах происшествия способна повредить именно тем людям, ради которых материал был написан.
Антивоенная среда нуждается в такой журналистике не меньше, чем в громком присутствии. Когда публичная дискуссия превращается в соревнование за наиболее резкую формулировку, из нее постепенно исчезают люди, готовые говорить о сложном. Они не всегда умеют уложить свой опыт в лозунг. Их рассказ может содержать противоречивые чувства к дому, тревогу за родителей и стыд за происходящее от имени страны. Все это заслуживает внимательного разговора, а не проверки на правильность интонации.
Принадлежность к антивоенному сообществу не требует отказаться от русского языка или сделать вид, что прежней жизни не было. Сохранять связь с культурой, местами и людьми можно, одновременно отвергая действия государства. Война осложнила эту связь и сделала ее предметом политического спора, но не передала российской власти исключительное право определять, что значит быть связанным с Россией.
Масштаб отдельной акции в Лос-Анджелесе несопоставим с масштабом войны. Было бы нечестно обещать, что очередное собрание само по себе изменит решения Кремля. Его результат скромнее и ближе: участники обозначают свою позицию, поддерживают конкретных людей и сохраняют пространство, в котором можно говорить без обязательного одобрения государственной политики. Для человека, привыкшего скрывать убеждения, это уже значимый опыт.
В дальнейшем многое зависит от способности сообщества выдерживать обычную, лишенную торжественности работу. Проверить перевод, помочь разобраться с письмом, договориться о встрече, выслушать нового человека. Такие дела редко попадают на фотографии с митинга. Без них публичные выступления остаются разрозненными событиями, между которыми людям снова приходится справляться в одиночку.
Русскоязычные антивоенные голоса Лос-Анджелеса складываются из людей с разными биографиями и разной мерой готовности быть услышанными. Среди них нет обязательного общего сценария будущего. Есть возможность встретиться, назвать происходящее войной, выразить поддержку Украине и продолжить разговор после того, как свернуты плакаты. Именно в этом продолжении становится видно, насколько серьезно сказанное на площади.