С начала военных действий в Украине российских политзаключенных все чаще отправляют в психиатрические стационары. Правозащитный проект «ОВД-Инфо» подсчитал, что с 2022 года с принудительным лечением столкнулись как минимум 84 человека, преследуемых по политическим мотивам. Представители правозащитной организации APUS в течение двух лет собирали информацию для доклада «Ты отсюда не выйдешь», опрашивая адвокатов, бывших сотрудников ФСИН, медиков и самих пострадавших. Эксперты Ольга и Арина (имена изменены) рассказали о том, можно ли считать происходящее полноценным возрождением советской карательной психиатрии и как устроена эта система изнутри.
После распада СССР карательная психиатрия перестала существовать как единая государственная система. Однако жестокое обращение в закрытых учреждениях сохранилось из-за специфической институциональной культуры. Начиная с 2014 года правозащитники фиксируют рост числа случаев назначения принудительного лечения, а после 2022 года эта тенденция усилилась. При этом реальные масштабы проблемы оценить трудно: из-за табуированности темы и закрытости учреждений ФСИН пострадавшие редко обращаются к журналистам, часто стесняясь самого факта пребывания в психиатрической больнице.
Практика необоснованного применения силы распространена как в ведомственных больницах ФСИН, так и в гражданских стационарах. В качестве примеров исследователи приводят инцидент 2025 года в московском интернате «Обручевский», где из-за длительного связывания пациентка лишилась кистей рук, и нарушения в Пседахском интернате в Ингушетии, вскрывшиеся в 2024 году.
Наиболее подробно изучены масштабные издевательства в психиатрическом отделении туберкулезной больницы ФСИН по Ростовской области. Руководитель службы безопасности учреждения Александр Лях поставил фиксацию заключенных на конвейер: людей удерживали привязанными к кроватям неделями и месяцами, лишая возможности передвигаться и осуществлять базовые гигиенические потребности. Врачи учреждения содействовали этому, фальсифицируя медицинские документы. По официальным данным, пострадавшими признали более 40 человек, как минимум двое погибли. При этом до 30% пациентов отделения не имели психических отклонений — отправка на «вязки» использовалась администрацией как метод наказания для заключенных, писавших жалобы.
Портрет политического заключенного в системе
В отличие от советского периода, сегодня принудительное лечение не носит массового характера. В зону риска чаще всего попадают оппозиционеры, которые уже имели в анамнезе обращения к психиатрам или психологические проблемы — системе проще пустить их по медицинскому пути. В то же время у государства достаточно других механизмов подавления, поэтому психиатрия остается лишь одним из точечных инструментов.
Чаще всего на экспертизу отправляют обвиняемых по статьям о «терроризме» и «экстремизме», к которым у судей и медицинских комиссий существует изначальное предубеждение. Также фиксируются случаи по статьям о «военных фейках» и «дискредитации армии», хотя по закону принудительные меры применимы только при совершении насильственных действий или наличии физической опасности для окружающих. На практике же триггером для врачебной комиссии может стать эмоциональное, проактивное или агрессивное поведение подсудимого во время допросов и задержания.
В отличие от советской практики, когда инакомыслящим массово диагностировали «вялотекущую шизофрению», современные эксперты используют стандартные диагнозы из Международной классификации болезней (МКБ) — например, биполярное расстройство. Вымышленные специализированные диагнозы правозащитниками не зафиксированы. Суды полностью полагаются на выводы государственных судебно-психиатрических экспертиз, практически никогда не подвергая их сомнению. Поместить человека в стационар могут и без судебного решения — через получение «добровольного согласия» под давлением в СИЗО на этапе следствия.
Условия содержания: тюрьма против стационара
Большинство опрошенных заявляют, что находиться в психиатрической лечебнице значительно тяжелее, чем в обычной колонии. Главная причина — принудительное применение тяжелых психотропных препаратов и транквилизаторов, подавляющих двигательную и мыслительную активность. Кроме того, руководство больниц обладает широкими полномочиями по ограничению переписки и свиданий с близкими под предлогом заботы о здоровье пациента.
Единственным относительным плюсом стационара называют отсутствие жесткой тюремной иерархии ФСИН, что позволяет пациентам свободнее общаться и строить дружеские связи друг с другом. Однако главным дестабилизирующим фактором остается неопределенность: закон не устанавливает предельных сроков для принудительного лечения.
Раз в полгода пациент обязан проходить комиссию врачей-психиатров, которая оценивает его состояние и направляет заключение в суд для продления или прекращения лечения. На практике комиссии часто действуют субъективно, оставляя политзаключенных в стационаре на периоды, сопоставимые с реальными тюремными сроками по их статьям.
Самостоятельно оспорить госпитализацию заключенный не может, так как любые жалобы и требования пересмотра часто интерпретируются врачами как симптомы прогрессирующего заболевания. Единственный путь борьбы — привлечение независимых специалистов и адвокатов для подготовки альтернативных медицинских заключений и последующего обжалования судебных решений.
Внутреннее сопротивление и последствия
Внутри системы случаи противодействия карательным практикам единичны. Одной из немногих системных побед правозащитники называют работу Анны Каретниковой в составе ОНК, которая добилась законодательного запрета на использование железных наручников при фиксации пациентов, заменив их на мягкие вязки. После начала военных действий возможности правозащитного контроля в России резко сократились.
После освобождения из стационаров люди сталкиваются с тяжелейшими физическими и психологическими последствиями: атрофией мышц из-за долгой неподвижности, потерей дееспособности, а также жесткой социальной и профессиональной стигматизацией. Большинство пострадавших стремятся полностью скрыть этот опыт, из-за чего многие из них просят правозащитников исключить упоминания своих имен из публичных отчетов.